Блестящий плащ шустрости со знаком беспощадности

Русалия - Виталий Амутных

«Там» из блестящего кафеля и нежного дезодоранта, мягких Ничего вы не понимаете, «дипломат» – это кастовый знак, он Невысокий щупловатый парень со светлыми шустрыми .. На что Дедушка, вздрогнув усами, отозвался немедленно: "Взяткам партия объявила беспощадную. Эта сила кралась на мягких лапах, окутанная плащом из лесной, шуршащей .. все слова разбежались шустрыми букашками, осталось только желание .. воды на губах и подбородке, с блестящими дорожками на голой груди. Ждана только подала знак, и горничная девушка поднесла. Земля пахла теплом и липкими крошками, шустрыми и подвижными, . А если боитесь Проклятого Путника, мы дадим вам защитные плащи. . Пыл, Ojen — Жар. Шестой Знак, Verken — Пламя, возник над головой Гииора. Жидкость окружила его полностью, обволакивая в блестящий кокон, и он не.

Возможно, именно этим они обусловили свою сегодняшнюю нелёгкую жизнь? Может быть, это месть тех сверхъестественных сил или богов, которым поклонялись те, что были так непохожи на людей, что вся человеческая раса озлобилась на них и решила уничтожить? Эльф несколько раз встречал случаи, когда те, кто выдавал себя за богов, не ленились мстить даже отдельным людям, если те им уж очень досадили, например, разграбили храм, не дали провести обряд, убили жрецов или не выполнили священный обет.

Было довольно странно думать о таких вещах, но подобные размышления почему-то особенно часто занимали его тут, когда, сидя в старом кресле, которое ещё каким-то чудом выдерживало вес довольно рослого и хорошо сложенного эльфа, он ожидал наступления темноты, чтобы под её оберегающим от многих бед крылом отправиться в город, что едва виднелся на горизонте немногочисленными огнями, что висели на стенах, отгораживающих обитель зла и порока от остального мира, которой погряз в том же самом зле, только менее роскошном и менее концентрированном, чем там, в городе, названия которого Эллиас так и не пожелал узнать, несмотря на то, что бывал там уже много.

Нечто странное тянуло его туда, хотя все благоразумные люди, наверное, уже давным-давно старались уехать оттуда, ибо ничего, кроме многочисленных болезней, там не найдёшь. Но эльф считал по другому, ему казалось, что в том зловонии, что наполняет улицы, в тех скрипах, тяжёлых вздохах и множестве иных звуков таилась какая-то тайна, которая требовала своей разгадки, своего исследователя, который сможет её разгадать, но пока он оставил в этом городе лишь деньги, несколько лет жизни, здоровье и нервы.

Он продолжал преследовать эту идею. Как безумный фанатик, он рвался к ответу на несуществующую загадку, что придумал себе. Наверное, он слишком долго перед этим был в здравом уме, а потому его сознание слишком уж утомилось и решило придумать себе сказочку, на время свести Эллиаса с ума, чтобы тот, с глазами полными тумана, бродил по грязным улицам, постепенно становясь частью крыш, домов, становясь частью города и вместе с тем легендой о чужаке, который появился здесь однажды, а потом начал постепенно сходить с ума, не давая никому приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки.

Сначала он просто убил нескольких воров, что пытались его ограбить, но ведь это было крайне трудно доказать, трупы на улице не нравились ни страже, ни горожанам, хотя, казалось бы, в таком городе они уже должны были к этому давно привыкнуть, поскольку тут ни одно утро не обходилось без очередного пополнения на кладбищах, а иногда трупы просто вывозили за город и там сжигали, наполняя все окрестности тошнотворным запахом горелой человеческой плоти.

К тому же местную власть почему-то очень сильно беспокоил необычный посетитель города, что успел убить уже шестерых за две ночи, потому как днём он обычно где-то прятался, и найти его убежище в лабиринте узких душных улочек, где постоянно толпятся жители города, что явно уже не помещаются в этом муравейнике, просто не представлялось возможным для ленивой городской стражи, привыкшей уже допускать в городе полный беспредел по ночам.

Разумеется, при условии, что им при этом будет доставаться плата, способную покрыть моральный ущерб от регулярных выговоров.

Вот только со временем отчётов становилось всё меньше, а плата стражника всё. Город уже тогда походил на огромную выгребную яму, где ещё копошились жалкие насекомые, пытаясь возвести что-то прекрасное на кучах мусора, но в итоге лишь оказывались под отвратительно смердящими завалами уже не в состоянии что-либо делать.

А по их телам тут же пробегались собратья, ломая кости, хрустя корками грязи, что покрыли руки и ноги, шлёпая по крови и грязи под вечным дождём, что, казалось, в этом городе прекращался лишь на пару дней. Пальцы живых мертвецов впивались в ноги ещё живых людей, пытавшихся сбежать отсюда, они царапали кожу, старались вырвать глаза, сделать из них таких же увечных, как они сами, тащили вниз, желая быть погребёнными в одной огромной братской могиле, в которую превратились окрестности города.

И над всем этим кошмаром летали каркающие вороны, эти мудрые, но любящие падаль птицы следили за становлением города, они помнили его рассвет, но куда больше им запомнилось кровавое восхождение к власти того, кто предопределил дальнейшее развитие событий не только в этом городе, но и во всём мире. Когда-то здесь стояли величественные каменные здания, теперь же на их фундаменте построены неуклюжие двух или трёхэтажные лачуги, в которых люди живут в такой тесноте, что иногда кажется: Когда-то люди здесь умели хорошо одеваться, но теперь им хватало денег только на лохмотья, а губернатор, запершийся ещё несколько лет назад в собственной резиденции, до сих пор носит тот самый костюм, в котором он выехал за городские стены, оставив собственный город на разграбление варварам, которые уничтожили здесь всё подчистую, сохранив только стены.

Это было насмешка с их стороны, это был ошейник, который они накинули на шею некогда грозного волка, превратив его в послушную блохастую собачонку, что уже начинала медленно умирать в страшной агонии. Они избили, изуродовали город и его жителей, они оставили на этом месте страшный отпечаток.

Хотя нет, всё началось именно с того дня, когда впервые за всю историю города на улицах пролилась кровь. Именно тогда всё и началось, так давно, что сейчас не осталось в живых даже правнуков тех, кто помнил те ужасные дни, когда всё пошло прахом и великий город-государство стал разрастаться в империю, где за деньги покупалась любовь, жизнь и честь, где вино боялись пить, потому что никто не знал, есть ли там яд, где люди забывали о человечности.

И за всем этим, кружа высоко в небе, которое почти всегда здесь затянуто тучами, наблюдают мудрые вороны, ведь они ещё были птенцами, но именно тогда от города начал исходить этот странный, едва различимый запах, что с годами становился всё сильнее по мере того, как люди заново отстраивали город, селились в тесных уродливых домах.

Они помнили в подробностях каждый день, каждый час всей этой безрадостной поры. Помнили они и приход Эллиаса. Он выделялся в толпе, потому что держал спину прямо, не горбился под тяжким грузом ежедневных забот и страха скорой смерти, потому что носил при себе оружие и мог постоять за себя, в отличие от тех бандитов в форме, что патрулировали улицы города, но не удосуживались даже подливать масло в фонари, потому что не был жалким и грязным, как все жители города.

Но вскоре это изменилось: Его личный Святой Грааль, та самая вещь, которую так хочется найти, но, увы, это просто невозможно. Эллиас стал похож на всех остальных насекомых, вороны забыли о чужаке, справедливо рассудив, что в скором времени им достанется его труп, ибо вряд ли эльф сможет так быстро приноровиться к суровым законам этого города, скоро он ослабеет, и тогда кто-то обязательно нанесёт тот самый последний удар, который решит его судьбу.

Он ускользнул от их внимательного взора, слившись с улицами и безликой, зловонной толпой, несущей запутавшихся в ней людей к какой-то очень и очень глубокой пропасти, куда-то к месту, откуда невозможно найти выход, при этом постоянно видя свет, мучительно зовущий к себе, но не дающий дотянуться, дотронуться до. Жестокая толпа жестоких людей, что жили по звериным законам, поедая слабого и всегда жертвуя ими в ежедневной борьбе за жизнь. Эллиас ускользнул, спрятался, чёрные птицы, что зловещими тенями скользили по крышам домов, перестали провожать его взглядом тёмных глаз.

Это были не самые лучшие его дни, да и помнил их эльф плохо, потому что вряд ли то его состояние можно было назвать нормальным. Тогда Эллиас походил на психопата, которому казалось, что улицы и дома говорят с ним при помощи дверей и вовремя открывающихся окон, что город хочет рассказать ему свою кровавую историю при помощи звуков разбивающегося стекла и воя побитой голодной собаки, в котором изливалась вся грусть и страдания её обделённого счастьем рода.

Тогда перед его глазами всё плыло, всё казалось сделанным из глины, до которой достаточно только дотронуться, чтобы вмиг изменить облик всего города. Ночью невидимый он ходил по улицам, вслушиваясь даже в самые незначительные шорохи, впитывая себя информацию из чужих разговоров.

Он стоял у грязных окон, через которые почти ничего нельзя было разглядеть, но при этом светловолосый эльф всё равно старался проникнуть взглядом во внутренности странных демонических домов, узнать, как живут его обитатели, узнать, каково это быть неотъемлемой частью столь необычного, фантастического места. Пожалуй, это помешательство всё-таки кое-что дало Эллиасу: Узнал многие обходные пути, график дежурства стражи, которая, наверное, до сих пор охотиться за ним, считая опасным безумным убийцей, хотя сам эльф прекрасно понимал, что эту сказку придумал свихнувшийся губернатор-затворник, считая подозрительного вооружённого человека иностранным шпионом, который пришёл разрушить его уже давно не существующую империю.

Оставалось только удивляться тому, что люди ещё до сих пор не выступили единым фронтом против власти, а ведь это, наверное, могло бы решить много их проблем, возможно, даже возродить город спустя какое-то время, но они были слишком побиты и слишком любили жалеть себя, чтобы думать о чём-то, кроме того, как добыть себе и своей семье пропитание хотя бы на завтра.

Они жили постоянными обещаниями самим себе, которые почти никогда не выполняли. Эллиас сворачивает с дороги, ведущей к главным воротам города, но это был далеко не единственный вход внутрь. Старые плакаты, наверное, до сих пор висят и в казармах, и на улицах, а потому идти через парадную дверь было не самым лучшим вариантом, а ведь занятый этими мыслями эльф даже не заметил, как подобрался на небезопасно близкое расстояние к городским стенам.

Его могли заметить, одинокий путник в такой час выглядел как минимум странно и не мог не вызвать подозрений. Хорошо, что стража не очень ответственно подходит к своей работе и большую часть времени проводит совсем не на посту.

Справа от стен города есть небольшая роща, в которой спрятался давно вышедший из строя колодец. Его Эллиас обнаружил, когда пришёл в себя после очередного помешательства в незнакомом сыром подземелье, откуда не было видно выхода. Блуждать там пришлось довольно долго, эльф до сих пор был уверен, что бродил всё это время по кругу, ибо там почти ничего не было. Только потом ему каким-то чудом удалось побороть рефлексы и инстинкты, свернув не туда, куда он шёл обычно, надеясь найти выход, но при этом только ещё больше изматывая самого.

Именно там светловолосый обнаружил, что всё это время бродил по тому, что, возможно, когда-то было городской канализацией. Потом без должного ремонта и ухода за ней она, разумеется, престала существовать, а потому сейчас городу приходилось обходиться исключительно сточными канавами и выгребными ямами, которые источали зловоние даже куда более ужасное, чем даже жители этого отвратительного места.

У подземного лабиринта было множество выходов, им пользовался не только эльф. На самом деле это был самый настоящий подземный город, где обитали убогие и нищие даже по меркам уже давно не пировавшего населения верхнего города. Сейчас там, наверное, всё так же тихо, но это подземное спокойствие, навевающее мысли о местах последнего пристанища всех тех смертных, что не были сожжены на кострах инквизиции, особенно рьяно орудовавшей в соседних государствах, что ранее были частью великой империи, было совершенно фальшивым, лишь способом обмануть, ввести в заблуждение, на самом деле та часть подземелий, что располагалась непосредственно под восточной частью города, кипела жизнью.

В остальные рукава подземного лабиринта предпочитали не соваться, о тех местах говорили много не самых приятных вещей, начиная от упырей и заканчивая тайными резиденциями королей или главарей тех особенно сильных преступных или полузаконных группировок, что по тем или иным причинам должны были скрывать своё лицо, ну, или прятаться от правосудия.

К счастью для Эллиаса, колодец находился как раз в одной из таких запретных территорий, хотя всё-таки иногда тут встречались небольшие скопление особенно отчаявшихся людей, уже давно не видевших не то что крысиного мяса, но даже каких-нибудь отбросов. Сюда уходили умирать слишком слабые, чтобы общество изгоев брало на себя ответственность поддерживать в этих бедолагах жизнь. Куда проще было отправить их на верную голодную смерть.

С какой-то стороны это было даже довольно гуманно, потому что у колодца они могли в последний раз взглянуть на солнечный свет, хоть и слабо, но всё же пробивающийся через неплотную листву деревьев болезненно сгорбленных деревьев, после чего найти какой-нибудь острый предмет и свести счёты с жизнью в так называемой "кровавой комнате", где оставляли свои последние послания потомкам те, кому не суждено было добиться в жизни ничего, кроме влачения жалкого существования в подземном городе.

Эллиас и сам там бывал, помнится, путь туда довольно извилистый, не зная туда дорогу, практически невозможно добраться до "кровавой комнаты" быстро, но легенда гласила, что самоубийц вёл туда мрачный дух подземелий, что всегда требовал от тех, кто приютился в его лабиринте, только одно - крови. Сейчас деревья стоят голые, своими узловатыми ветками-пальцами будто бы пытаясь дотянуться до эльфа, чтобы содрать с него кожу. Жители этих мест почему-то всегда любили придумывать разные страшные легенды, причём почти всегда поселяя самых зловредных и отвратительных существ рядом с городом, а то и в его стенах.

Должно быть, виной тому все не самые лучшие воспоминания о городе и его жителях, что несёт в себе абсолютно каждый человек, когда-либо там побывавший. Горожане сами всегда с радостью рассказывают все эти жутковатые легенды путешественникам, словно предупреждая их, словно говоря: Им куда легче обвинять во всех своих бедах многочисленную нечистую силу, чем признать, что большая часть всех бед происходит по вине таких же людей, как они.

Людям всегда трудно признавать, что сами они куда ближе к монстрам, чем все те твари, у которых просто нет выбора, ведь они всего лишь часть той огромной тьмы, что живёт внутри них, они принадлежат ей полностью и без остатка, у них нет того внутреннего огонька, из которого у людей может вспыхнуть белое пламя добра, они полностью тёмные, но куда страшнее человек, который с самого своего рождения подобен палитре.

У него есть множество путей, множество вариантов развития событий. Так странно, что чаще всего они выбирают темноту, из которой на свет вылезают все эти причудливые создания со множеством клыков, светящихся глаз и смертельным ядом. И сейчас Эллиас мог лично убедиться в том, что на стволах деревьев нет страшных лиц, что корни их не ползают под землёй, как змеи, а ветки не стараются оцарапать или повалить на землю.

Нет здесь и древесных карликов - причудливых созданий, выглядящих как невысокие забавные старички без глаз. Однако, внешний вид их обманчив: Говорят, что по ночам всех, кто заходит в лес, они связывают прочными верёвками, что круглыми днями вьют из травы, уволакивают в свои тайные жилища под деревьями, где вырезают людям глаза, складывая их в банки, ибо сами карлики уже давным-давно позабыли, зачем именно они мстят людям из города.

Это так похоже на людей, но на самом деле за этой вымышленной историей про маленьких злых человечков кроется куда более жуткая тайна: Эллиас уже не застал в живых этого странного коллекционера человеческих глаз, успевшего погубить около двадцати или даже тридцати жизней, но не слишком жалел об.

Вряд ли тогда бы его психике удалось отделаться всего лишь временным помешательством, ибо тема безумца до сих пор довольно часто всплывает в разговорах местных жителей, но исключительно когда они остаются наедине, ибо в обществе об этом говорить непринято. Всегда рассказывают, что в тот период над городом буквально чувствовалось облако липкого страха, он был настолько сконцентрированным, что, казалось, его можно было пощупать в некоторых особенно тёмных и грязных переулках.

Этому эльф верил, потому что какое-то время изучал труды, посвящённые тому, как особенно сильные и групповые человеческие эмоции влияют на обстановку в магически активных мирах. Часто люди, сами того не подозревая, меняют всё вокруг них, стоит им только разозлиться или расстроиться.

Они заряжают предметы и других людей вокруг них своей энергией. Но если одна случайная вспышка почти не произведёт никакого эффекта, то последствия массового уныния, страха и разложения эльф сейчас мог видеть собственными глазами, и это его ничуть не радовало. А вот и знакомый колодец. Он выглядит ещё более заброшенным и старым, чем в последний. Интересно, сколько лет прошло тут? Или сто и город этот уже давно почти вымер, а на улицах остались лишь полумёртвые жители в ужасных язвах и горы трупов, которых в какой-то момент стало так много, что никто уже не брал на себя непосильную задачу избавляться от них?

Эльф заглядывает в колодец, но там его поджидает лишь несущая в себе самые страшные ночные кошмары темнота. Днём, наверное, там ещё было возможно разглядеть хоть небольшой участок земли, но в эту безлунную ночь даже такой поблажки не предоставлялось. На всякий случай Эллиас проверяет меч на поясе и кинжал. Всё остальное не так важно, деньги, фактически, не очень-то и нужны, он не собирается оставаться здесь надолго, а все записи из маленькой книжечки старательно скопированы им несколько раз в свитки, что теперь хранятся в его башне.

Теперь нужно припомнить место, где остался маленький ящичек с необходимой для спуска верёвкой, которую каждый раз приходилось покупать заново, поскольку все те, кто натыкался на этот спасительный мост к нормальной жизни, почему-то считали своим долгом утащить его в свои несчастливые странствия, отнимая шанс на спасения тех, с кем провели не один день в промозглых катакомбах. Несколько шагов вправо, там стоит старое дерево, которое даже в летнюю пору уже не может показать солнцу свои листочки, потому что умерло и высохло, странно, что крестьяне из деревень неподалёку ещё не срубили.

Скорее всего, боялись тех самых вырывающих глаза карликов. Следов поблизости он не обнаружил, но обольщаться всё равно не стоило: Коробка оказалась на месте. Слегка присыпанная землёй, она была совершенно незаметна в небольшой ямке у корней дерева, но всё-таки светловолосый эльф прекрасно помнил, что жители этого мира являются, пожалуй, лучшими ворами из тех, что он знает. Простой крючок, никакого замка. Эллиасу просто нечего было там хранить, кроме верёвки, а потому даже тому удачливому вору, что по счастливой случайности обнаружит этот "клад", вряд ли стоит радоваться, потому что там действительно лежит только плотно скрученная в несколько колец верёвка.

Она была достаточно качественной, но вряд ли её удалось бы кому-нибудь продать, кроме, разве что палача, которого губернатор держал при себе, несмотря на то, что казна города уже давным-давно опустела, ибо люди платили налоги неисправно, а те деньги, что всё-таки приносил в своём мешке сборщик, сразу же уходили на содержание стражи. Во всяком случае, так было раньше.

Эльф закапывает коробку обратно и возвращается к колодцу. Там несколько раз обматывает верёвку вокруг самого ближнего дерева и кидает её. Конец верёвки скрывается в темноте, а светловолосому теперь остаётся только последовать туда. Снова навстречу зловонному городу и его грязным переулкам, снова к домам, от которых веет смертью, ибо многие из них или совсем опустели, или служат пристанищем для многочисленных больных и убогих, которые одним своим видом заставят ужаснуться даже тех, кто многое повидал.

По старой схеме он начинает спускаться. Колодец достаточно глубокий, но зато глаза успевают хоть немного привыкнуть к кромешной темноте коридоров, что поможет дать отпор тем, кто, возможно, был потревожен эхом спуска Эллиаса, которое наверняка уже донесло весть о прибытии кого-то нового в лабиринт сразу нескольким близлежащим крупным лагерям, а также стоянкам отдельных несчастных.

Наверное некоторые особенно смелые или особенно отчаянные уже устремились сюда, чтобы узнать, кому хватает ума соваться сюда или убегать из тёмных холодных объятий старых переходов, уже насквозь пропахших нечистотами и крысиным помётом. Хотелось бы спуститься бесшумно, чтобы без надобности не тревожить беспокойных и раздражительных подземных обитателей, но порой не получается получать желаемое, как, например.

Эллиас, наконец, снова чувствует под ногами твёрдую землю. Тут он кладёт ладонь на рукоять меча и оглядывает два единственных коридора, что ведут отсюда. Пока что там никого нет, но это совсем не значит, что никого там не появится в ближайшие несколько минут. Конечно, велика вероятность, что эти разведчики просто перегрызут друг другу глотки ещё до того, как доберутся сюда, но далеко не все из жителей подземного лабиринта потеряли разум, а потому стоило как можно скорее уйти отсюда, чтобы затеряться в темноте.

На глаза светловолосому попадается человек. Он лежит у дальней стены, свернувшись калачиком в самом тёмном углу. Бедняга не шевелится, а витающий в воздухе запах разложения сразу даёт понять, что человек этот мёртв уже несколько дней.

Book: Пробуждение

Увы, но кому-то даже не было суждено дойти до кровавой комнаты, самоубийц из которой всегда хоронили угрюмые парни в изношенных чёрных балахонах - бывшие пилигримы, чей путь к святым местам по тем или иным причинам закончился именно в этом несчастливом месте. Капюшон, накинутый на голову, скрывает лицо, а плащ, бесформенным облаком окутавший Эллиаса, не даёт разглядеть точный силуэт светловолосого, но гость из другого мира почти уверен, что его узнают, ибо в своё время власть изрядно потрудилась, чтобы каждая крыса в городе знала, насколько он ужасный монстр, которого обязательно нужно поймать и передать в руки правосудия, что, как это водится, по локоть измазаны в крови, причём зачастую не только отпетых негодяев и преступников, на плахе часто расстаются с жизнью и те, кто просто случайно попался на глаза раздосадованным чем-то представителям закона в неудачный для этого момент.

Косого взгляда тоже достаточно для признания вины в самых ужасных преступлениях. Так, во всяком случае, считало тут то, что зовётся правосудием. Они приписали Эллиасу так много самых удивительных злодеяний, что оставалось только надеяться: Темнота коридоров с радостью проглатывает своего старого знакомого. Она бережно закутывает его в свой саванн, оберегая от назойливых взглядов тех, кто постоянно пытается нарушить её монолитное, безмолвное спокойствие, в котором и кроется секрет её могущества, ведь всем известно, что тьма, в которой рассказывают шутки или даже просто говорят друг с другом, теряет всю власть ужаса над человеком, существовавшую, когда он оставался один на один со всеми её таинственными шорохами, скрипами и завываниями.

Наверное, именно поэтому она всегда старалась защитить эльфа со шрамами, ведь он всегда молчал, когда оказывался в темноте этих переходов. Он уважал её правила, уважал покой, как верующие блюдут священную тишину в своих храмах и церквях.

Эллиас всегда был примерным прихожанином, который если и нарушал спокойствие, то тут же снова замолкал и постарался скрыться от скорого возмездия, но гнев, как известно, часто сменяется милостью, а потому теперь, несмотря на свой прошлый визит, наверняка запомнившийся всем обитателям этой мерзкой помойной ямы под городом, тьма снова с радостью приветствует старого друга, молчаливо бредущего по этим коридорам, что он помнит так хорошо, будто бы старательно часами разглядывал планы и карты подземелья, хотя никогда не старался запоминать.

Должно быть, стоило считать это подарком и не задавать лишних вопросов. Столь таинственные и полные разных страшных загадок места не любят, когда кто-то начинает слишком усердствовать в своём навязчиво глупом желании докопаться до правды и сути всех вещей. Порой лучше смириться с тем, что есть вещи, которые пока должны остаться за гранью понимания. Эллиас это понял уже. После невероятно долгих, кажущихся бесконечными часов в лаборатории поневоле начинаешь верить в то, что наука и здравый смысл способны объяснить далеко не всё.

Быстрый шаг иногда сменялся бегом, он спешил, сам не зная. Торопиться ему было некуда. Лучше всего выбраться на поверхность ближе к рассвету, в те самые часы, когда кто-то ещё не проснулся, а кто-то уже лёг спать. Совершенно пустые улицы заполняет серый плотный туман, похожий на молоко или, скорее, на едкий табачный дым в портовом кабаке, ведь, как известно, многие матросы в самых разных мирах имеют пристрастие к курению.

Эллиасу эти ранние утренние часы всегда казались самыми зловещими, потому что их видит куда меньшее количество людей, чем даже полночь. Но сейчас он всё равно куда-то летел, словно у одного из многочисленных выходов на поверхность непосредственно уже в стенах города его мог кто-то дожидаться, хотя, если это было действительно так, в чём Эллиас сомневался, вряд ли встреча будет приятной.

В этом городе у эльфа практически не было друзей, а те, что имелись, предпочитали не спускаться в подземные лабиринты даже в самых критических случаях. Эти места не просто пользовались сомнительной славой, тут не было законов, кроме тех, что существовали в дикой природе и диктовались суровым животным образом жизни: Всё чаще стали мелькать огни в ответвлениях коридора.

Они отбрасывали уродливые тени на изъеденные временем стены, а потому почти все стоянки походили скорее на собрания тёмных колдунов, чем на места, где ютились на подстилках или просто на голом камне самые обыкновенные люди, которым не повезло на каком-то из поворотов их жизненного пути.

Все эти редкие навесы из дырявой ткани, мокрые подстилки и кучи тряпья, люди, источающие тошнотворный запах на несколько метров вокруг - всё это уже давно стало привычной частью подземного лабиринта, хотя, конечно же, даже здесь встречались романтики, коим хотелось верить, что далеко не везде в подземной части города процветают лишь нищета и примитивные инстинкты, а потому эти несчастные отчаянные поэты мрачных подземелий, чьи тела были сплошь покрыты следами страшным болезней, придумали жителям тёмных коридоров сказку о том, что где-то здесь, возможно, именно за той стеной, к которой ты прислоняешься каждый день, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в разваливающемся мире, есть проход, ведущий в роскошные залы, где правит король столь же великодушный, сколь грозный и могущественный.

Он всегда рядом, следит за жизнью тех бедолаг, что оказались на самом дне жизни, иногда помогает, а иногда сам заносит клинок, чтобы нанести последний роковой удар. Рассказы повествуют о тех невероятных богатствах, что король подземелий хранит в своих тайных чертогах и коими готов поделиться с каждым, кто сможет доказать ему свою преданность и стать одним из его "Оборванных Рыцарей".

Разумеется, почти никто из стариков не верил этим россказням, но при этом они старательно передавали это предание из поколения в поколения, чтобы дать молодым людям хоть какую-то надежду на лучшее будущее, но и они очень скоро понимали, что все эти красивые легенды - просто сказки, однако при этом всё равно хранили в памяти эти истории, чтобы потом поведать их детям, потому как помнили: Эллиас до сих пор прекрасно помнил, как маленькие дети с радостью играли в "Короля и его свиту", бегая по стоянкам в поисках всяких безделушек, которые самый старший ребёнок, исполняющий обязанности подземного короля, закапывал в разных местах.

Он мог давать подсказки тем, кто отвечал на его вопросы или выполнял мелкие поручения. Конечно, смышлёные ребята часто использовали своих младших товарищей для разных работ, которые им самим выполнять не слишком хотелось.

Она помогала этим беднягам справиться с реалиями сурового мира и хоть на какое-то время забыть о том, что на грязной подстилке умирает близкий им человек, а голодные крысы только и ждут, чтобы наброситься на него, в то время как люди с нетерпением ожидают их пира, делая из подручных материалов нехитрое оружие.

Да, возможно, но они просто не умели жить иначе, их никто не научил. Всё вокруг них ополчилось против человека, как им ещё было на это реагировать, как не поддаться законам эволюции и не обрасти колючей щетиной? Были ли эти люди бесчеловечными? Нет, они действительно всеми силами старались помочь умирающим, облегчали их страдания всеми теми немногочисленными средствами, что им удавалось добыть, но при этом в свободное время, когда больной наконец-то засыпал беспокойным сном, а жар его немного спадал, жители подземелий старательно готовились к завтрашнему дню.

Каждый здесь жил по принципу "верь в лучшее, готовься к худшему", хотя что-то подсказывало светловолосому эльфу, что веры в них практически не осталось.

К тому же они всё ещё зажигали огни, а, значит, не окончательно поддались первородным инстинктам, ещё не совсем превратились в животных, ведь всем известно, что дикие звери боятся огня, а запах дыма для них подобен смертельной отраве, ибо напоминает о страшных лесных пожарах, что убивают сородичей и лишают дома. Люди продолжали сидеть у тусклых костров, что едва ли могли разогнать мрак вокруг, потому что пищей им служила в основном влажная трава, ткань и редкие гнилые деревяшки.

Они продолжали собираться у этих слабых, едва живых источников света, потому что в огне они видели силу человеческого рода, в огне каждый из них видел то будущее, что ждало бы его, будь он сейчас наверху где-нибудь в другом месте. Они шли к свету. И пока люди будут продолжать так делать - это значит, что они всё ещё остаются людьми, какими бы странными или озверевшими они вам не казались, ведь только человек может забыть об инстинкте самосохранения ради сомнительного удовольствия наблюдения и поддержания жизни в костре, который даже согреть его едва ли в силах.

Во тьме всегда могут поджидать те, кто давным-давно забыл о том, что такое огонь, и как только ты отойдёшь куда-то от спасительного источника света, они могут напасть, потому как их глаза уже привыкли к темноте, а твои -. Только люди умеют вести совершенно бессмысленную борьбу, потому что звери зачастую оценивают свои шансы и всегда отступают, если понимают, что добыча им не по зубам.

Только они могут пытаться уничтожить в себе полностью одно из начал, без которого они просто-напросто не могут существовать. В них вечно борются свет и тьма. Успех обычно переменный, но бывает так, что нечто побеждает, однако это не значит, что второе умерло. Оно просто затаилось где-то в самых неизведанных закоулках души и выжидает того часа, когда можно будет снова показать. Кто-то пытается культивировать в себе свет при помощи различных учений, кто-то же погружается во тьму с головой, преследуя исключительно свои, чаще всего не слишком благие цели.

Эллиасу всегда было невероятно интересно исследовать этот вопрос, но после долгих и довольно утомительных изысканий он оставил это, ибо человеческая суть не создана для понимания, её нужно просто принимать такой, какая она есть, зато вот себе эльф обнаружил много не самых приятных вещей. Возможно, это оказалось даже куда более веской причиной. Возможно, сейчас, спустя столько лет, люди, наконец, поняли, что бороться с собой бесполезно, что свет всегда отбрасывает тень, точно так же как и тьма не может быть тьмой без света.

И всё же не могло не удивлять, что пока эльфу на пути не попалось ещё ни одного человека. Возможно, он просто спустился вниз не так громко, как казалось, но обычно у каждого из переходов, ведущих от колодца, стоял как минимум один наблюдатель, всегда внимательно следивший за всеми, кто уходил и приходил. Обычно они притворялись спящими или даже мёртвыми, но Эллиас всегда безошибочно отличал их по внимательным глазам, что, казалось, даже немного светились в темноте.

Наблюдатели никогда не жили с остальными, никогда не подходили близко к кострам. До сих пор оставалось загадкой, каким образом они поддерживают в себе угасающую искру в жизни, поскольку никто никогда не видел, что бы кто-то из них вставал или хотя бы просто шевелился. Лабиринт подземных коридоров стал для них лучшим домом, они не хотели наверх, но при этом часто помогали тем, кто хотел сбежать отсюда советами или же вещами, что магическим образом появлялись около них, когда подходил тот человек, который, по мнению наблюдателя, был достоин покинуть лабиринт при помощи колодца - одного из немногих выходов за стенами города.

Сейчас же вокруг не было ни души, за исключением тех, что сидели у костров в странной зловещей тишине. Обыкновенно ночная жизнь подземелий города бурлила и гремела во всех коридорах, но сейчас было пусто и тихо, что настораживало эльфа, идущего всё медленнее и медленнее в ожидании опасностей, что могли таиться в любом уголке, за любым поворотом.

Несколько схваток, о которых власти и Вишмаганы так никогда и не узнали, доказали правильность подобной техники. Так сражаться и побеждать воинов лучшего военного клана Лангарэя умели только Нугаро.

Искусственный Каазад нападал на Вишмагана сбоку, отвлекая его и заставляя занять позицию, выгодную для настоящего Каазада. Вот Вишмаган уже занес руку для удара, готовясь встретить атакующего, вот он приготовил другую руку для защиты… Сейчас!

Каазад-ум в Волчьем Скоке переместился за спину врага, целясь в просвет между переплетениями костей. Вокруг сабли сверкнул треугольник, закружившийся в декариновом круге с такой скоростью, что стал неразличим. Вращение магических энергий должно было усилить эффект колющего удара и пронзить даже защиту вокруг сердца.

Исчез один из запахов. Понять, какой именно, мешало Воздействие. Каазад пропустил удар в живот, и его отбросило. Прокатившись по земле, он одним махом вскочил, готовясь к веерной защите. А Вишмаган уже мчался на него, занеся обе руки для удара. Как враг сумел контратаковать? Нет времени обдумывать это сейчас, надо уходить. Нугаро потянулся к искусственному телу, готовясь перебросить себя в. И понял, что тела. Не распалось на части, нет: Ведь он же видел: Вишмаган не бил по телу и Атан все так же оставался на месте.

Кто же уничтожил его искусственное тело? Но запаха волшебства не. С Вишмаганом нельзя вступать в ближний бой. Он опытный боец, и Каазад даже с Клинками Ночи для него не соперник. Нельзя позволить ему оказаться. Но с ним не получится, как с Олексом. Он не будет ждать, пока Каазад разрубит свою шерсть и направит ее в. Сразись Вишмаган с Олексом, то наверняка проиграл бы, ведь яд, главное оружие Вишмаганов, оказался бы бесполезным.

А Каазад, победивший Олекса, должен опасаться именно. Но как же было уничтожено искусственное тело? Неужели Вишмаган так быстр в атаке, что Каазад даже не заметил удара? Они пробежали метров тридцать, когда Нугаро создал новое искусственное тело.

Теперь он собирался воспользоваться другой тактикой боя. Если в первый раз не сработала техника, созданная специально для сражений с Вишмаганами, то во второй раз она точно не сработает. Он начал обходить Вишмагана по кругу с двух сторон. Теперь надо напасть в один и тот же миг, вложив в удар сабель всю мощь, как в конце схватки с Олексом. Вишмаган вынужден будет защищаться от атаки с разных сторон, он не сможет тут же контратаковать, а потом не сможет контратаковать.

Вихрь энергий обратит его в ничто. И тогда останется разобраться с Атаном. Вишмаган видел, что на него нападают два Нугаро. Однако вместо того чтобы принять защитную стойку, он раскинул руки в стороны, точно преступник, распятый на роланском кресте. И прежде чем Каазад успел подумать, зачем он это делает… Боль в области солнечного сплетения.

Нугаро с недоумением посмотрел. Чуть выше пупка косо торчала белая кость. Можно было и не тянуться к искусственному телу, он видел, что оно распадается, получив такую же кость в живот. Ноги подкосились, и Каазад-ум упал на колени.

Он полностью перестал чувствовать нижнюю часть тела. Когда остановится сердце, Сила Крови уйдет и не будет защищать его тело. И тогда оно просто сгорит. Он не успел заметить, как враг послал в него свои кости. За костяной маской на лице светились темные. Я потратил на тебя три Пики. Ты первый Живущий в Ночи, на истребление которого мне понадобилось три мои кости. Сомнений быть не может — Гииор Ваар-Дигуаш Вишмаган. Главный Истребитель Блуждающей Крови. Так вот на что он способен.

А ведь вроде ни один Вишмаган, как было известно Нугаро и другим кланам, не обладал способностью отделять кости от своего костяного покрова. Живот онемел полностью, и теперь онемение поднималось к груди. В руке Гииора появился стилет. Будешь в Посмертии рассказывать, что тебя убил сам Гииор. Каазад задыхался, воздуха не хватало. Ты же слышал о Меченосцах? Но с Клинками Ночи ты можешь потягаться и с.

Не буду тебе врать. Боевого мага ты не одолеешь. Мы не терпим поражений. И отказа от тебя я не приму. Если ты хочешь, чтобы я принял эти Клинки, то сделай, как я прошу.

Так что… Каазад из последних сил сжал кулаки. Многогранники запылали всеми цветами радуги и магии. Гииор немедля воткнул стилет в горло Нугаро, из раны тут же полыхнуло холодное пламя. Горло начало распадаться, не в силах противостоять Стихии, враждебной сущности упырей. А вокруг умирающего Нугаро и Вишмагана завертелась красная пентаграмма, из углов которой вверх начали подниматься Знаки Огня. Шестой Знак, Verken — Пламя, возник над головой Гииора.

Вишмаган сузил глаза, пытаясь одолеть невидимые путы, что оплели его после возникновения пентаграммы. Он посмотрел на Каазада, голову которого уже сжирало пламя, и встретился с его торжествующим взглядом. Гигантский огненный шар распух в пентаграмме, синим пламенем сжигая все, к чему прикоснулся. Иукена изо всех сил старалась подняться и взять лук. Каазад-ум — хороший воин, но два носферату… Упырица даже смогла дотянуться до лука.

А после этого в нору спустился Атан. Она замерла, глядя на. Запах тления и гноя заполонил пространство. О Ночь, неужели все Атаны так пахнут? Он склонил голову набок. Иукене исполнилось тридцать, что для упыря почти и не возраст, но она была Перерожденной, и возраст души пока соответствовал ее физическому облику. А этот упырь, которому, кажется, около сорока, по упыриным меркам совсем юнец.

Понтей был лет на тридцать пять старше, когда они встретились. Он кутался в огромный плащ, под которым была хламида с широкими рукавами. Как ему только не жарко? Что за дурацкая мысль… Иукена стиснула зубы. Двигайся, раздери тебя тысяча убогов, тупая упырица! И забрал у нее лук. Она попыталась удержать его, но не смогла. Упырь же отошел на середину и положил лук прямо в столп солнечного света.

Посмотрел на нее и погрозил пальцем. И вышел из норы. Просто оставил Иукену лежать возле стены и смотреть ему вслед.

Она не могла понять, почему он оставил ее в живых. Он должен был убить. Если они посланы на перехват их отряда, то они никого не должны оставить в живых. Им нужно только Ожерелье Керашата. А он оставил ее в живых… Запах Каазада резко исчез. А вместо него появился запах огня, резкий, неприятный, напоминающий запах жженых листьев. В груди сдавило — чужие кровяные тельца начали беспорядочно двигаться.

Не может быть… Каазад-ум… Ошибки быть не могло. Не способна помочь, обуза… Он спас ей жизнь! Почему же он должен потерять свою?!

Она плакала, как когда-то, давным-давно, когда останки ее отца убирали с улицы, а она лежала дома на кровати и рыдала — безудержно и горько. Гииор моргал, снова привыкая к свету Проклятого Путника. Безумствующее синее пламя, что стремилось обратить его в пепел, исчезло. За его спиной стоял Кедар, неторопливо поправляя рукава. Вишмаган покосился за плечо. Понятно, Порченая Кровь помог. Больше не попадайте в магические ловушки. Он внутренне содрогнулся — от тела Нугаро не осталось даже пепла.

Кедар четко взял след, сейчас он вел к Лесу карлу. С этими могут быть проблемы. Конечно, Кедар справится с Лесной магией, но прикрывать при этом Гииора он не будет успевать. Мы должны уничтожить каждого на нашем пути! Может, я зря вас спас? Он еще не покинул трансформу, а Кедар не призывал свою Порченую Силу Крови. Нет, так думать не стоит, убогов Атаныш после обучения стал еще опаснее.

У Гииора мало шансов против. Склонил голову на правое плечо и смотрит будто в сторону, но Гииор знал: Гииор сдержал непреодолимое желание ударить Костяными Пиками, чтобы защититься.

И правильно сделал, что сдержал. Кедар просто указал в сторону Диренуриана. Нам не стоит задерживаться. А она умрет — в свое время. Так что давайте продолжим путь. И не будем ссориться, хорошо? Безопасней плюнуть в лицо Правящему Вишмаган, чем расстроить Кедара.

Раньше, говорят, он вообще был бешеный, оставлял трупы за собой только потому, что зевота напала и ему это не нравилось. Да уж, Жарах действительно сумел найти хорошего учителя для этого ублюдка. До сих пор он полностью слушался Гииора и возроптал только сейчас, когда понадобилось убить упырицу. Ладно, это не принципиально.

Когда они заберут то, за чем отправился отряд изменников, и вернутся в Лангарэй, судьба этой девки будет решена. В Царствие Ночи ей уже не вернуться, ее объявят Блуждающей, и он лично отправит за ней Истребителей.

Так что сейчас ее можно оставить в покое и не напрягать Кедара. Я бы даже сказал — слишком. Больше, чем вы мне говорили. Не только карлу, но и их? После утреннего проникновения пограничные посты Диренуриана усилили, даже разбудили спящих дендотов. Происходило нечто значительное, это было понятно. Ходили слухи, что нарушителей до сих пор не схватили и где-то в центре сосредотачивают войска.

Поговаривали даже о введении военного положения, а это было уже куда как серьезно. Лиссаэр проверил, легко ли вынимается меч из ножен, зачем-то несколько раз тронул тетиву, видимо, чтобы не думать о всяких глупостях. В центре, возле Первых Врат-кустов, жила его семья, и не за безопасным менилиором, а за его пределами, как и многие. Это правильно, Сеятели и Верховные Сеятели должны быть защищены лучше, они основа и надежда Диренуриана. Но каждый раз, думая о недавно родившей жене и маленьком сыне, Лиссаэр хотел, чтобы они оказались там, за Первым менилиором, даже если придется нарушить Уложения Кроны.

И как бы это ни было кощунственно, когда кто-то в очередной раз упоминал о сборе воинов и магов в центре, он только и думал о безопасности своих родных, а не о Сеятелях. Три Стража, сцепившись корнями, покачивались возле самой границы, там, где начиналась испорченная магией земля, называемая карлу Кеере — Сожженные Владения.

Другие смертные называли ее Границей, но каждый истинно верующий карлу знал, что это временное название, что это именно Сожженные Владения, Владения Леса, которые вскоре вернутся в его Лесное Царство. Все территории, что сейчас занимали другие расы, назывались Ере — Владениями. Когда-то давно повсюду был один Лес, Единосущий и Изначальный. Солнце недавно покинуло зенит и теперь утопало в перине облаков. В этом периметре можно опасаться только упырей со стороны Границы.

А откуда им взяться в такое время дня?

Плащ из волшебной ткани со знаком проворства

Чистое самоубийство для кровососов. Только опытные носферату осмелятся пересечь Кеере при свете Солнца, но эти слишком любят жизнь, чтобы рисковать. Так что его отряду досталась легкая работенка. Другое дело, ночная смена. Та будет вздрагивать от каждого шороха в Кеере, в любой шевельнувшейся травинке подозревая кровососа. Сработал сигнал тревоги, и Лиссаэр, схватив лук, бросился к месту для стрельбы.

Все зоны границы Диренуриана покрывал ушиарх, пятиметровый магический кустарник, внутри которого было полным-полно ловушек. Внутри кустарника обычно находились специально выращенные кусты, формой напоминающие сферу, внутри которой располагался стрелок. Сферы-кусты, зууэти, имели длинный, наполненный магией корень, который мог создавать для стрелка около пятисот стрел. Благодаря этому же корню зууэти могли передвигаться в определенном пространстве кустарника, так что один стрелок был способен охватить участок в пятьдесят метров, создавая иллюзию, что под лесным покровом скрывается целый отряд карлу.

И пока неприятель тратил стрелы и заклятия, расстреливая пустые заросли, лучник спокойно уходил из области обстрела, продолжая поражать цель.

А подоспевавшее подкрепление успевало закрепиться и встретить врага во всеоружии. Вторгнувшиеся этим утром в Диренуриан смогли обойти магию ушиарх. После этого Верховные Сеятели усилили магическую мощь кустарников и послали больше воинов в зууэти. Так что теперь на каждые десять метров ушиарх приходилось по лучнику. Лиссаэр считал, что это, конечно, перебор.

Трех дендотов на их периметре вполне хватило бы на неприятельский полк. Зууэти поднялся наверх, к верхушке ушиарх. Неподалеку можно было заметить зууэти Тириона и Зиураша. Лиссаэр напряженно вглядывался в бескрайние степи Кеере, но так и не увидел того, что вызвало сигнал тревоги.

Тогда он потянулся к находящейся над головой красной розе с крупными лепестками, равномерно покрытыми рунами, отогнул лепесток с руной Talk и спросил: Срочно переместиться в восемнадцатый периметр! Охранители восемнадцатого периметра не справляются! Враг уже внутри ушиарх! Лиссаэр не поверил своим ушам. На восемнадцатом периметре было даже не три, а четыре дендота. Что ж это за враг такой, который так стремительно, что не заметили другие дендоты, одолел Стражей?

Корень отсоединился от зууэти, и сфера-куст начала быстро перемещаться сквозь кустарник. Рядом мелькали другие зууэти. Судя по окраске, некоторые были вызваны даже из двадцать первого периметра. Без магической подпитки зууэти может продержаться минут двадцать. Отсоединение сферы-куста от района его Ушиарх могло происходить только в экстренных случаях. Что же стряслось в восемнадцатом периметре? Лиссаэр вернул на место лепесток. Энергию зууэти нужно сохранять, а то, что увидел Тирион, вскоре увидит и.

И было от. Один дендот валялся на земле, разорванный почти напополам. Его корни вяло подергивались, а ветки вообще не шевелились. Два других молчаливо сражались с третьим, который почему-то атаковал Стражей со странным визгом. Части ушиарх восемнадцатого периметра не было, другая горела, третья полнилась криками и звуками боя. А прямо перед ушиарх, на территории, что принадлежала Кеере, бесились монстры, напоминающие диковинных зверей: Небольшими группами монстры направлялись в ушиарх.

Лиссаэр насчитал тридцать видов чудищ, после чего сбился. А ведь он не дошел и до трети! Стрела легла на тетиву. Прицелиться — послать стрелу — увидеть, как она попала в цель, прямо в грудь высоченного монстра, каланчой нависшего над своими собратьями и глупо щелкающего широкой челюстью. Лиссаэр хмыкнул, когда следом за его стрелой в голову урода вонзилась еще чья-то. Понятное дело, что его выбрали несколько стрелков.

Монстр покачнулся и упал на копошащихся под ним тварей. Лиссаэр выбрал следующую цель — приземистого пузатого карлика с огромной клыкастой пастью — и выбил ему глаз.

Другие стрелки били также метко, увеличивая количество убитых монстров. И как эти смогли прорвать защиту ушиарх и проникнуть вовнутрь? Тот затрещал, на коре образовались щели, из которых брызнула зеленая жидкость. Дендот-предатель попытался повторить удар, но другой Страж выбросил в его сторону ветвь, и она обернулась вокруг дендота, сдавив его изо всех сил. Она с доброй улыбкой смотрела на меня, видимо, приняв мою сталкерскую одежду за военную форму. Она стала рыться в сумке, развязала пакет и достала оттуда несколько пряников.

Вы ведь на этой своей службе даже такой малой радости не видите. Радушие и доброжелательность соседки словно окутали меня мягким пледом положительных эмоций, от которых я почти отвык за время, проведенное в Зоне.

И пока женщина рассказывала о своем сыне, и какой он молодец, и как нелегко сейчас служится, я всухомятку съел пряники, а потом снова зажмурился и, кажется, задремал, потому что слова моей попутчицы через какое-то время стали доноситься до меня словно издалека. Автобус все так же мелко трясся, с каждой секундой приближая меня к дому, а я подумал, что уже давно не чувствовал такого умиротворения.

Обычная жизнь обрушилась на меня, едва я сошел с автобуса. Мои обостренные инстинкты, от которых в Зоне зависит жизнь, получили оглушающий удар, едва не сваливший меня с ног. Шагая по знакомым улицам родного городка, я с трудом заставлял себя сохранять спокойствие.

Постоянно ловил себя на мысли, что с опаской оглядываюсь, напряженно вглядываюсь в лица людей, стараясь угадать их намерения Никому из них нет до меня никакого дела. Они спешат домой с работы, или в садик за детьми, или идут в магазин, а может, просто прогуливаются! Только свернув в арку проезда, ведущего к моему двору, оставив позади многолюдные тротуары и забитые машинами дороги, я вздохнул спокойно.

Исписанные граффити стены, кое-где отбитая штукатурка немного напоминали запустение, царившее в Зоне, но здесь это выглядело по-другому. Более обыденно, что. Если приглядеться внимательнее, то можно заметить на стенах темные пятна строительного раствора, которым коммунальщики замазывали облупленную кладку, мусор, сметенный в уголок дворником, даже надписи, старательно выведенные баллончиками с краской, имели другой смысл, чем те, которые встречались в Зоне Из двора навстречу мне шли четверо парней.

Они весело толкали друг друга и смеялись, хорошо одетые, спортивные. Я посторонился, пропуская их, но один все равно задел меня плечом. Причем сделал это намеренно. Все четверо остановились и развернулись ко. Их веселье как ветром сдуло.

Серьезные лица, злые взгляды. Я хотел пойти дальше, но парень схватил меня на куртку. Я с тобой разговариваю! Его дружки разошлись в стороны, прижимая меня к стене. Я окинул их быстрым взглядом, оценивая каждого. Рывком высвободился из хватки, развернулся боком, делая шаг назад в свободное пространство. У одного из парней в руке что-то блеснуло. Мозг холодно и расчетливо планировал действия: Спина тут же взмокла, в горле же, напротив, пересохло. Не знаю, что остановило этих парней, направленные на них стволы, мой дикий взгляд или вмиг охрипший голос, которым я произнес: Она осталась во.

Поселилась внутри, пустила корни и продолжает жить. Я смотрел, как парни пятились от. Особого страха в глазах не было, скорее какая-то странная ненависть.

Не понимаю я таких ублюдков. Откуда в них столько злобы? Чем я им не угодил? Не позволил избить себя? Вас бы в Зону! Выйдя из-под арки, я вспомнил, что и эти парни, и я сам — не в Зоне и с оружием наперевес тут ходить не принято. И я поспешил добраться наконец до своей квартиры. Весь остаток дня я посвятил приведению своего жилья в порядок. Все в квартире за время моего отсутствия успело покрыться изрядным слоем пыли, от которой я избавлялся при помощи ведра с водой и тряпок. К вечеру, уставший, но довольный проделанной работой, я нанес последний штрих на картине своего возвращения к нормальной жизни: Затем я попил чай с бутербродами и с чувством полного удовлетворения лег спать.

Но заснуть никак не удавалось. Какая-то неясная тревога холодила грудь и сжимала сердце. Я попытался прогнать ее, убеждая себя, что все лишения закончились, что я сейчас дома в собственной кровати, с рюкзаком, полным денег, под ней и мне не нужно никого опасаться, ни мародеров, ни мутантов Но, как я ни старался, уснуть смог, только почувствовав в ладони приклад ружья. Я проснулся от боли в затекшей руке.

Какой же страшный сон мне снился! Будто бы я стал источником Выброса. Словно он зарождался внутри меня, вытягивая жизненные силы, а потом вырвался на свободу Бр-р-р, приснится же такое! Веки с трудом разлепились. На миг мне показалось, будто я спятил. Подхватил какую-то заразу, заболел, и сейчас у меня горячечный бред.

Отчего-то состарившиеся обои рваными клоками свисали с обожженных стен. Стол покосился, дверцы шкафа едва держались на прогнивших петлях, остальная мебель была в не лучшем состоянии. Стекла в окне покрылись мелкими трещинами, а краска на раме облупилась. Что тут произошло, пока я спал И тут до меня дошло. Это же был только сон! Меня бросило в пот. Как такое могло произойти? Что же делать теперь?! Ни одной разумной мысли в голову не приходило.

Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы (Алана Инош) / Проза.ру

Но что-то делать определенно необходимо. Если Зона вышла из-под контроля, выбралась за Периметр, то нужно ее остановить! Нельзя допустить распространения этой заразы.

  • Война сказок
  • Заказ, или везение-88
  • Чистое небо

Может быть, я, сам того не зная, привез с собой какой-нибудь новый, еще неизвестный артефакт? Я вскочил с кровати. Нашел среди этого хаоса свои вещи и бросил их в ванну.